среда, 19 декабря 2012 г.

Аня Барабан: Моя Плошча. Два года спустя

В тот роковой вечер, два года назад, Аня Барабан, как и я, и многие наши коллеги, была на Площади. Попала в гущу событий, чудом избежала дубинок, ареста и "суток". Для неё это стало своего рода журналистским "крещением". И сегодня я публикую её воспоминания о том дне - странном и сумбурном, когда никто не знал, чем он закончится.



В декабре 2010 года мне, третьекурснице журфака БГУ, было очень интересно жить. В центре Минска развевались флаги ОГП, «Говори правду», и даже тот самый бел-чырвона-белы, а активисты оппозиционных партий собирали подписи за своих кандидатов. Апогей демократии был возле ЦУМа – именно туда люди приходили подписываться «за всех подряд, какая разница – главное, чтобы не за него». С моей подругой, активисткой штаба Некляева, мы провели не один час на ночном пункте сбора подписей все возле того же ЦУМа. Работы ночью было совсем немного – но ощущение близких перемен делало безлюдный проспект Независимости не таким унылым.
18 декабря, за день до президентских выборов, мой знакомый, собкор российской gazeta.ru в Беларуси предложил мне поработать над репортажем с Площади. «Но gazeta.ru прислала из Москвы еще одного корреспондента, будешь работать еще и с ней», – сказал Денис. Так я познакомилась с российскими журналистами, прибывшими в Минск специально для освещения президентских выборов. Это были Катя Савина из gazeta.ru, Ольга Алленова из «Коммерсанта», Тихон Дзядко из «Эха Москвы» и Сергей Пономарев, в ту пору работавший в московском бюро «Associated Press». Александр Федута, встретившийся с нами ночью в гостинице «Минск», говорил про то, что будет завтра. Про то, что Лукашенко «нарисует» себе проценты и, скорее всего, захочет остановить затянувшийся «разгул» гражданского общества – но лидеры оппозиции постараются этого не допустить. И тому, что завтра все может измениться кардинально и бесповоротно, хотелось верить.
19 декабря мы видели, как голосует Некляев – точнее, не голосует, а портит свой бюллетень, тем самым говоря, что «при Лукашенко любые выборы являются несвободными, несправедливыми и недействительными». Мы были на пресс-конференции Белорусского хельсинского комитета, который отчитывался о многочисленных нарушениях в ходе досрочного голосования. Это очень хотелось считать нелепой случайностью, недоразумением: казалось невозможным, что власть пойдет на такой обман. Московские журналисты, рассуждая о возможной победе Санникова или Некляева, отправились переодеваться в термобелье – в декабре на улице холодно.
Когда мы шли к Октябрьской площади, я позвонила подруге из «Говори правду». Оказалось, что несколько минут назад на их колонну напали неизвестные люди в черном, разбросали дымовые шашки и избили Некляева - теперь лидер кампании в плохом состоянии ждет скорой помощи.
Увидев редких милиционеров и тысячи людей, заполонивших Октябрьскую, я захотела забыть о случившемся с кандидатом. Доведенное до крайности желание перемен и ожидание чуда витало в воздухе, которым дышали молодые парни и девушки, пары с детьми и старики, поддерживающие друг друга, чтоб не упасть. Ни температура, ни организованный на площади каток не испугали людей. Вскоре площади стало мало – пришедшие на митинг заняли проезжую часть и противоположную сторону проспекта.
Наконец на ступенях Дворца Профсоюзов появились оппозиционные лидеры. Вблизи было видно, как растерянны и неуверенны в себе альтернативные кандидаты. После долгих речей, которые все равно никто не услышал, они приняли решение – идем к Дому Правительства, вызовем Лукашенко на разговор! Замерзшие люди с радостью подхватили этот посыл. Шли с флагами партий, с распечатанными листовками, с гербом «Пагоня» и иконами; шли, крича, что они верят, могут и обязательно перамогут и «Радзіма! Свабода! Далой Луку, урода!» Очень хотелось присоединиться к этому пьянящему протесту, но коллеги из России строго-настрого запретили мне это делать.
На площади Независимости людей стало гораздо меньше – но и тем, что дошли, места не хватало. Прибывшие позже лидеры оппозиции снова сетовали на проблемы с аппаратурой и вели себя нерешительно – пока кто-то не додумался встать на парапет памятника Ленину и обращаться к народу оттуда. Пока они составляли обращение к Лукашенко с призывом провести новые, честные выборы, толпа была предоставлена сам себе. Гуляя по площади в поисках какой-либо интересной информации, мы с Катей Савиной подошли к дверям в Дом правительства – люди стояли мирно и спокойно. Вдруг послышался звон битого стекла, в толпе началась суматоха и беготня – мы совершенно потеряли понимание того, что происходит.
Неожиданно из-за угла университета им. Танка появился отряд сотрудников спецслужб в поблескивающем от огней черном обмундировании. Они побежали ко входу в здание. Следом за ними появился второй, третий, четвертый отряды – их было так много, что и не сосчитать. Впрочем, заниматься подсчетами тогда хотелось меньше всего – люди в черных касках выстроились в огромную шеренгу и начали теснить протестующих, синхронно и угрожающе стуча дубинками о щиты. На площади воцарился страх. Люди кричали, плакали, метались и пытались убежать. Все понимали, что один неверный шаг на скользком льду – и ты уже у НИХ под ногами. Но кто знает, лучше ли будет, если ты окажешься у НИХ в руках. Мы с Катей за руку бегали вместе с группой людей из одного места в другое, от стены к стене. Однажды мы попытались остановиться и перевести дух – но увидели в окне новое полчище черных касок. Безумный страх того, что они могут выйти из ближайшей двери, заставлял нас бежать дальше.
После продолжительных кошек-мышек мы с Катей каким-то образом потерялись в суматохе. Я столкнулась с Тихоном Дзядко – и тут же спецназовцы начали наступать на группу людей, в которой мы находились. Участники митинга стояли в несколько рядов; тех, кто не успел затесаться вглубь толпы, черные каски выдирали из нее – что с ними было дальше, думать не хотелось. Высокий Тихон закрывал меня своей спиной – но чувство страха не пропадало. «Аня, давай тебе вызовем такси, поедешь домой?», – спросил он. Я промолчала, прекрасно понимая, что сейчас это невозможно.
Людей на площади становилось меньше. Те, кого не арестовали, находились в оцеплении милиции и спецслужб и должны были быть арестованы – рано или поздно. Но нам с Катей (которая тоже чудным образом не пострадала) повезло: нам удалось уговорить людей в штатском, плотно закрывавших проход к гостинице «Минск», пустить нас в здание. Немного успокоившись, я позвонила подруге из штаба Некляева. «Меня взяли, я в автозаке. Больше ничего сказать не могу», – сказала она и положила трубку.
20 декабря Минск был на удивление молчалив. Более 700 человек, в том числе большинство альтернативных кандидатов в президенты, оказались за решеткой. Нам, уцелевшим журналистам, было невозможно работать: все, кто мог дать хоть какой-то комментарий произошедшего, были не на свободе. Тихон и Сергей хотели ехать в СИЗО к арестованному питерскому фотографу Александру Астафьеву, но потом передумали: все же это Беларусь, здесь надо быть осторожным. Единственное, что мы могли делать – ставить в новостную ленту gazeta.ru шокирующие смс, которые мне присылала подруга из тюрьмы – телефон чудом не нашли при обыске.
Когда мы возвращались в гостиницу, один из нас остановился. А за ним остановились и остальные. Мы молча смотрели на стерильно чистую, припорошенную белым снегом и пронзительно пустую площадь Независимости.
P.S. Московские коллеги на следующий день уехали из Беларуси и писали в фейсбуках, что по сравнению с нами в России чистой воды демократия. А мне оставалось на вопрос «Ты была ТАМ?» отвечать кивком головы и отправлять передачки подруге в СИЗО.
И еще – после этого мне больше никогда не было интересно.

Анна Барабан

Комментариев нет:

Отправить комментарий